Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Анализ 9/10/2006

Терпимость в доме без хозяев // Как добиться прочной толерантности в России?

Александр МЕЛИХОВ

Кровавые события, произошедшие недавно в Кондопоге и постоянно в той или иной форме происходящие в других местах России, в очередной раз поставили вопрос о том, как мы понимаем толерантность.

Прагматизм победителей

Слова "толерантность" и "терпимость" издавна нежат интеллигентный слух, исключая разве что словосочетание "дом терпимости", которое ненадолго напоминает нам, что терпимость вовсе не любовь, но лишь готовность мириться с неизбежным злом. Тем не менее, толерантными могут быть только сильные. Прежде всего потому, что причиной ненависти всегда бывает страх, — сильным же мало кто может угрожать.

Один из виднейших социальных философов современности Майкл Уолцер, вглядевшись в историю толерантности, пришел к выводу, весьма неожиданному для либерала и гуманиста, коим этот американский еврей, безусловно, является: толерантность к чужим богам и обычаям впервые возникла в могучих империях, поставленных (собственной историей) в необходимость держать в повиновении множество племен и народов, всегда готовых при ослаблении верховной узды начать непримиримую борьбу не только против поработителей, но и друг против друга. Чем они обычно и занимались до установления имперской монополии на насилие и к чему с увлечением обращались снова при исчезновении этой монополии.
Относительная межплеменная толерантность возникала тогда, когда верховная власть оказывалась, так сказать, равноудаленной от подвластных ей этнических групп и, если так можно выразиться, равнобезразличной к их внутренним разборкам: молитесь, судитесь, женитесь, трудитесь и развлекайтесь как вам нравится, только платите положенную дань деньгами или натурой и не вздумайте посягать на установившийся имперский порядок! Малейшие попытки сепаратизма или агрессии карались с неумолимой и, на сегодняшний прекраснодушный взгляд, даже бессмысленной жестокостью.

Увы, в глубине веков и впрямь трудно разглядеть иные силы, порождающие и поддерживающие толерантность, кроме прагматизма победителей, желающих спокойно наслаждаться плодами своих побед. Источники же нетерпимости, на мой взгляд, чаще всего таились и таятся в среде побежденных — вплоть до наших дней. Возможно, правда, что дело было и есть не столько в самих обделенных (хотя бы в воображении) группах, сколько в их вождях и пророках, для воодушевления своей паствы сочинявших и сочиняющих гиперкомпенсаторные сказки об избранности, об особой миссии данного племени в мироздании. Причем свои сказки имелись на этот счет у каждого племени.

Требуются лестницы

Так или иначе, для снижения уровня нетерпимости необходимо снижать долю граждан, ощущающих себя побежденными. Что никак невозможно сделать, не увеличивая число критериев успеха, число лестниц, по которым можно подниматься, не задумываясь о том, выше или ниже тебя оказались люди, карабкающиеся по другим лестницам. Ибо ранжирование людей по какому-то монопризнаку — по богатству, уму, красоте, храбрости — непременно приводит к тому, что половина оказывается ниже среднего уровня…
Чтобы разбить сплоченность наиболее опасных обойденных меньшинств и оставить их без лидеров, мудрому императору стоило бы даже специально облегчать социальное продвижение наиболее энергичных, храбрых, честолюбивых и одаренных представителей подобных меньшинств. Как бы ни возражали против такого продвижения противники "позитивной дискриминации" из других меньшинств, менее опасных, хотя и тоже обделенных.

Но это уже, скорее, проблемы сегодняшнего дня, а в былые и еще не миновавшие времена толерантность возникала и сохранялась в империях, управлявшихся толерантной имперской аристократией, достаточно прагматичной, чтобы не начинать войн из-за расхождений в метафизических вопросах, и достаточно идеалистичной, чтобы чувствовать ответственность за сохранение коллективного наследия.
Имперская аристократия должна быть, с одной стороны, достаточно патриотичной по отношению к народу-основателю (завоевателю), чтобы сохранить его обеспечивающее всеобщую стабильность доминирование, а с другой — еще и достаточно космополитичной, чтобы не стремиться к тотальному господству этого народа. Поэтому она без ущерба и даже с пользой для общего дела может принимать в свои ряды и значительную долю инородцев (возможно, именно немецкая бюрократия способствовала национальной терпимости в императорской России).

Однако в эпоху либерально-демократическую, когда прежние хозяева утратили либо власть, либо решимость, либо ответственность за коллективный миропорядок (впрочем, утрата власти очень часто бывает следствием утраты решимости или ответственности), возник новый вопрос: как сохранить взаимную терпимость в доме без хозяев, не превратив его при этом во всеобщий дом терпимости? Жизнеспособна ли, иными словами, либеральная империя?

Уроки Пилата

Если родоначальниками и хранителями толерантности были "господа", а не "рабы", то откуда же она бралась в домах без "господ" — во Франции, уничтожившей свою аристократию единым махом, в Америке, собственной аристократии отродясь не имевшей? Ответ прост: ни республиканская Франция, ни демократическая Америка никогда не жили без "хозяев" — без хранителей культурного генотипа, способных навязать его "пришельцам".
Во Франции эти хозяева — охваченная великой грезой радикальная элита — выказывали величайшую терпимость к запросам социальным и величайшую нетерпимость к запросам национальным. Ассимиляционный лозунг: "Мы все французы!", сформировавшийся на гребне революционного энтузиазма, безупречно функционировал до самых последних десятилетий. Депутат Учредительного собрания Е. Клермон-Тоннер в 1791 году так расшифровал этот принцип применительно к самому заметному тогда национальному меньшинству: "Евреям как нации следует отказать во всем, евреев же как индивидов следует во всем удовлетворить", — республика не может терпеть "нации внутри нации".

Это не был избирательный антисемитский жест — экстатическое национальное единство не желало признавать ни сословных (дворяне, священники), ни региональных (бретонцы, провансальцы), ни каких бы то ни было иных групповых прав (вспомним еще и про запрет рабочих ассоциаций): есть только Народ и Индивид! Однако в ту пору пределом мечтаний немногочисленных иммигрантов тоже было социальное слияние с народом-гегемоном, а молиться своим национальным богам, читать своих национальных поэтов и лакомиться своими национальными блюдами они были вполне согласны частным образом. Равновесие нарушилось лишь после распада колониальной империи, когда в метрополию хлынул поток прежде всего арабов-мусульман.
Отчасти из-за их количества, однако еще более из-за всеобщего национального подъема, когда индивид потребовал прав не только для себя лично, но и для своей культуры, своей истории, ассимиляция начала представляться унижением, а то и кошмаром. И это случилось именно тогда, когда хозяева почти утратили оба главных стимула ассимиляции: стало почти нечем устрашать и почти нечем соблазнять — пришельцы уже и так обладали гражданским равенством. И еще вопрос, удовлетворятся ли они в будущем чем-нибудь вроде "миллетов" — самоуправляющихся религиозных общин, которые допускала Османская империя для гяуров: ведь наиболее пассионарные лидеры меньшинств в глубине души нацелены не на равенство, а на превосходство…

В Соединенных Штатах же подобные конфликты, казалось бы, должны были начаться сразу, как только в страну хлынули волны итальянцев, ирландцев, греков, евреев, армян… Однако на деле каждая новая волна пришельцев встречалась с мощным квазинациональным ядром хозяев, чье право на доминирование ни у кого не вызывало сомнений, — это были потомки проникнутых протестантским духом англосаксонских отцов-основателей и примкнувшие к ним пришельцы из волн предыдущих. Американская греза, соединенная с экономической и политической властью ее носителей, была настолько могущественной, что иммигранты и помыслить не могли поставить с нею рядом остатки своих жалких преданий. А вот когда их потомки поднялись на борьбу за права своих родословных, у хозяев не нашлось уже ни достаточно тяжелого кнута, ни достаточно сладкого пряника.
Углубление этого многостороннего конфликта сегодня внушает патриотам-пессимистам страх распада страны, превращения ее в огромную Югославию. Однако законных средств противостоять такой перспективе почти не осталось — разве что отказаться от признания каких бы то ни было групповых прав, оказывать государственную поддержку исключительно традиционной "американской" культуре.

Перспективы политики столь мягкого "кнута" остаются такими же неясными, как перспективы политики "пряника" — мультикультурализма, требующего в равной степени поддерживать все культуры: надежды мультикультуралистов основываются главным образом на метафорах — "аккорд культур", "симфония культур", — хотя случайное сочетание звуков, как правило, бывает диссонансом, а симфония без композитора и дирижера и вовсе звуковым хаосом, в котором у барабана будут все шансы перегрохотать флейту. Сторонники философии постмодернизма на это возразили бы, что классическая симфония и звуковой хаос различаются лишь потому, что мы воспитаны в тоталитарной школе Баха и Моцарта, а вот когда вообще откажемся различать гармонию и дисгармонию, норму и аномалию, тогда-то и воцарится вечный мир.
Но этого не желают прежде всего сами меньшинства. Вернее, их лидеры, чье влияние и основывается на противостоянии большинству. Однако ассоциации, образующиеся для устройства личных социальных дел (гомосексуалисты, инвалиды и др.) далеко не столь опасны, как национальные ассоциации, ибо последние вырастают из глубочайшей экзистенциальной потребности человека ощущать себя частью чего-то бессмертного. Поэтому многонациональные государства никогда не сумеют примирить свои национальные группы, если не заставят их поверить в какую-то новую общую сказку, которая бы не отвергала их прежние грезы, но отводила им какое-то почтенное место внутри новых.

Слияние наций происходит через слияние национальных грез, а потому историю многонационального государства сегодня, когда утрачены практически все кнуты и пряники, необходимо изображать не как развитие главного ствола со второстепенными ветвями, но как слияние многих рек в одну.
Однако найти национальным меньшинствам приемлемое для них место на новой родине недостаточно — нужно, чтобы они не чувствовали униженными не только себя, но и свою, так сказать, историческую родину. И для этого нынешним народам-лидерам — Западу в широком смысле слова, тому Западу, где межнациональные конфликты будут лишь нарастать, — по-видимому, имеет смысл как-то воспользоваться уроками былых имперских народов, которые следили за соблюдением порядка на имперском уровне, не вмешиваясь во внутренние разборки покоренной мелюзги (пока они не грозят излиться наружу).

Может быть, и новым лидерам нужно больше сосредоточиться на отношениях между государствами и резко снизить вмешательство в их внутренние дела. Все помнят, как Пилат, всей душой сочувствуя Иешуа, все-таки не отменяет приговор национального суда. Страшно сказать, но, может быть, именно Пилат нес людям не меч, но мир… А уж если бы он заранее предоставил Иешуа политическое убежище в метрополии…
Зато в Кондопоге он ни за что не позволил бы приезжим купцам иметь собственную армию. И ни за что не допустил бы погромов этих же купцов.

Толерантность по любви

Толерантность без границ не только невозможна, но и опасна. В связи с этим едва ли не основным вопросом философии толерантности многие социальные философы считают следующий: можно ли терпеть нетерпимость? Должны ли мы терпимо относиться к религиозным сектам и политическим партиям, идеология которых зиждется на нетерпимости?

Должны, отвечают самые либеральные либералы, ибо тотальная терпимость — единственное противоядие против тоталитарных идеологий: нетерпимость нынешнего поколения порождается исключительно нетерпимостью предыдущих. Должны терпеть на уровне идей, но карать поступки и тем более не допускать экстремистов к власти, считают не самые либеральные либералы. И только либералы совсем уже не либеральные настаивают на том, что следует пресекать даже самую проповедь нетерпимости, иначе остановить ее продвижение к власти может оказаться не в нашей власти.
Таким образом, разумную толерантность можно определить в сократовском духе — как знание, чего следует и чего не следует бояться. А потому универсальные, неизменные границы разумной толерантности очертить невозможно. В социальных группах, нацеленных не на сотрудничество, а на безусловное доминирование (классическая военная аристократия, религиозные, революционные секты), толерантность вообще порицается как беспринципность и всеядность. Толерантность становится бесспорной социальной ценностью там, где реальность требует сотрудничества нескольких соперничающих социальных групп, каждая из которых не имеет возможности ни обойтись без остальных, ни полностью подчинить их себе (либо цена подчинения оказывается неприемлемой).

Однако подобная вынужденная терпимость, благодаря которой каждая из сторон готова именно лишь терпеть другие в надежде на лучшие времена, когда удастся их подмять, будет весьма хрупкой и ненадежной, если эту нужду каким-то образом не обратить в добродетель. Ее нужно представить позитивной ценностью, а не просто наименьшим злом. Поэтому формирование прочной толерантности, толерантности как самостоятельной цели, а не как временного перемирия на пути к более важным целям требует таких аргументов и образов, которые изображали бы ее продолжением уже давно принятых, легитимных и уважаемых ценностей, принципов и целей общества. Хотя бы, например, следующих.
Поддержание конкурентной среды: социально близкие нам группы и ценности могут укрепляться и развиваться лишь в состязании с соперничающими, а потому, относясь терпимо к существованию конкурентов, мы тем самым развиваем и наш собственный лагерь (аргумент этот, правда, недействителен для тех, кто считает свою команду безнадежной).

Отсутствие точных границ между пороками и достоинствами: стремясь истребить пороки, мы невольно истребляем и достоинства, которые могут выявиться в будущем, — так во время холеры самые резистентные санитары получаются из алкоголиков.
Холизм (органицизм): общество — сложный организм, каждая часть которого, даже нам неприятная, выполняет какую-то нужную функцию (в организме лишних органов нет).

Милосердие — ценность, необходимая не только слабым, но и сильным.
Истина: интересы и предрассудки каждой социальной группы невольно искажают восприятие мира, поэтому всесторонняя социальная истина заведомо не может быть достигнута без уважения к мнениям, даже и радикально отличающимся от наших собственных.

Красота: эстетически привлекательный образ общества невозможен без его многообразия, которое неизбежно бывает противоречивым.

Задача для несуществующего Голливуда

Последний пункт, пожалуй, самый сложный и для понимания, и для исполнения. В самом деле, эстетически разнообразие не имеет никаких априорных преимуществ перед единообразием — даже Пушкин любил "пехотных ратей и коней однообразную красивость". Однако его же восхищало и национальное многообразие России, — мы вместе с ним наслаждаемся этими звуками: тунгус и друг степей калмык, на холмах Грузии, от финских хладных скал…
Собственно, это и есть единственное средство воспитания любви к разнообразию, равно как и к чему бы то ни было другому, — искусство. Воздействие искусства далеко не безгранично, но других средств просто не существует. К счастью, в его массовых, особенно телевизионных и кинематографических, формах оно не совсем уж беспомощно: американские фильмы, в которых изо дня в день дружат и сотрудничают черные с белыми, многократно снизили уровень расовой нетерпимости.

Разумеется, все и теперь потихоньку (а иногда даже громко) ворчат за спиной друг у друга, но терпимость и не может превратить мир в рай — довольно того, чтобы она не позволила ему обратиться в ад.
Перед нашим, российским, несуществующим Голливудом стоит задача потруднее — у нас необходимо мирить едва ли не всех со всеми — чиновников и общество, предпринимателей и "трудящихся", молодых и стариков, мужчин и женщин, работающих и пенсионеров, инвалидов и трудоспособных, титульную нацию и национальные меньшинства, столицу и провинцию, производителей знаний и производителей материальных ценностей.
При этом главную трудность для гражданского мира, как обычно, представляют не конфликты интересов, а столкновения фантомов. Ибо каждая сторона для укрепления собственного духа выстраивает психологически выгодную ей картину мира, внутри которой она практически безупречна, а вот сторона противная целиком соткана из пороков и злодейств (все чиновники поголовно паразиты и казнокрады, все предприниматели — воры и христопродавцы, трудящиеся — лодыри, пьяницы и завистники, молодые — безответственные белоручки, старики — брюзги и коммуняки и т.д., и т.д., и т.д.).
Все эти фантомы создаются средствами искусства (большей частью фольклорного) и могут быть поколеблены тоже лишь средствами искусства. Задача для коллектива профессиональных художников, в общем, посильная, и материала наверняка имеется достаточно, чтобы ослаблять воздействие негативных фантомов, не прибегая к прямой лжи. Главная трудность в том, что это работа на годы и годы, а той социальной силы, которая взялась бы за выполнение такой задачи, не имеющей непосредственной финансовой выгоды, что-то не разглядеть…
В прежних многонациональных империях толерантность тогдашними топорными методами хранила имперская аристократия, — теперь же аристократизм, понимаемый как ответственность за общественное целое, разошелся и с богатством, и с властью. В отсутствии аристократического слоя, сочетающего в себе ответственность и могущество, заключается, пожалуй, главная проблема сегодняшней России.

Назад Назад Наверх Наверх

 

Регионы против государств // Философский камень XXI столетия
Окончание.
Подробнее 

Регионы против государств // Философский камень XXI столетия
Несмотря на то, что человечество благополучно разменяло уже седьмой год нового столетия, XXI век - в историческом, а не в хронологическом смысле - так и не наступил.
Подробнее 

Мир и страна // На уровне "Жигулей" // Качество государства в России
В начале правления Владимира Путина строилась "управляемая демократия" (термин был взят у индонезийского диктатора Сукарно), плавно переходящая в "вертикаль власти".
Подробнее 

Все будет хорошо! // Это знает Михаил Дмитриев
Михаил Дмитриев — доктор экономических наук, президент Центра стратегических разработок (ЦСР).
Подробнее 

Терпимость в доме без хозяев // Как добиться прочной толерантности в России?
Кровавые события, произошедшие недавно в Кондопоге и постоянно в той или иной форме происходящие в других местах России, в очередной раз поставили вопрос о том, как мы понимаем толерантность.
Подробнее 

Нации в транзите // Разбегание славян?
Прошедшим летом появился очередной обзор "Freedom House", целиком посвященный переходным странам ("Nations in Transit").
Подробнее 

Россия и большая семерка // Энергодиалог в стиле "фигвам"
Андрей Заостровцев .
Подробнее 

Я - не джип, но еще вырасту? // Россия на фоне большой семерки
Случилось страшное.
Подробнее 

Основы путинизма // Однопартийность — не порок, но большое свинство
К власти в России пришла узкая корпорация лиц, связанных со спецслужбами.
Подробнее 

Церковь и политика // Куда ведут православных россиян их пастыри?
В "Деле" от 10 апреля 2006 г.
Подробнее 

Основы путинизма // Как распадаются режимы
При неумелом урегулировании возможных конфликтов и при быстром развитии гражданского сознания нашего общества возможно что-то вроде бархатной революции с переходом к демократии по образцам стран Центральной и Восточной Европы.
Подробнее 

Основы путинизма // Правящая корпорация: от рассвета до заката
В мире встречаются разного рода корпорации.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru