Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Поколения Петербурга 1703-2003 26/5/2003

20. Как нас теперь называть?

Сергей ШЕЛИН

Наш цикл о петербургских поколениях завершается сегодня рассказом о тех, кому в конце 80-х было от двадцати до сорока. Им выпало сделаться ударной силой, которая преобразила советский Ленинград в новорусский Петербург. А став на пятнадцать лет старше, несколько десятков самых удачливых из них держат в руках руль российского государства.

Люди этого поколения задают сегодня тон почти на всех общественных этажах Петербурга и в ближайшие несколько лет сохранят свои позиции. Лицо города в девяностые и нулевые годы — это их лицо. Язык, на котором наш город говорит с самим собой и с внешним миром, — это их язык. Стиль Петербурга нулевых годов ХХI века — это их стиль.

Казалось бы, трудно найти в нашем перечне петербургских поколений более удачливое и успешное. Многие ли из предшественников могли бы предъявить родному городу столько достопамятных дел и вдобавок почти бескровных?
После трех жестоких революций и двух опустошительных войн ХХ века город на финише столетия сумел пройти буквально через бархатную смену общественного строя. В отличие от прошлых грандиозных эпох, каждая из которых катком проходила по городу, в эти годы он почти полностью сохранил прежнюю численность жителей, а уровень жизни, по мнению многих, даже вырос.

Да и возвращение к истокам оказалось в конечном счете более триумфальным, чем в дерзких перестроечных мечтах. Ведь обретено не только прежнее имя, но даже и прежний столичный статус — по меньшей мере, частично. Так почему же сограждане не рассыпаются в благодарностях? И почему это поколение, к которому я и сам принадлежу, не так уж уверено в величии своих деяний? Какой в них дефект?

Санкт-петербуржский стиль

Начнем с внешнего. Часто кажется, что после того, как вернулось историческое имя, советской напыщенности и советского новояза в городе не убавилось, а прибавилось.
Это чувство возникает, к примеру, когда слышишь в разговоре не "Петербург", а обязательно "Санкт-Петербург", а то еще и "санкт-петербуржцы". При царизме полное название города можно было встретить в обыденной речи не чаще, чем в обыденном разговоре советских граждан: "Союз Советских Социалистических Республик".

Или почти уже общепринятое "петербуржский" вместо "петербургский". Этакий маленький тайный московский реванш: победа тамошнего мягкого произношения над исконно-петербургским твердым. Впрочем, произношение — лишь индикатор состояния умов.
Смешное дело, но потомки русских, украинских и белорусских крестьян, рабочих и торговцев, на крайний случай, потомки обитателей кавказских аулов, балтийских хуторов и еврейских местечек, — а именно они в совокупности составляют 99% граждан Петербурга-2003, — приучаются отождествлять себя не со своими демократическими предками, а с державной аристократией, которая столетие назад этих предков презирала и мечтать не могла о встречной любви с их стороны.

Двухмиллионный Петербург-1903 был островком знати, чиновников, бизнесменов и интеллигентов, окруженным морем простонародья. Вдвое больший Петербург-2003 — по крайней мере, в официальном изображении — город титулованной аристократии и тех, кто перед нею преклоняется.
Такова идеология, изобретенная и, за неимением более современной, усвоенная петербургской элитой. Не быть дворянином — некрасиво. Не найти в своей родословной хоть одного князя или графа — признак отсутствия ответственности перед блистательным Петербургом. Ноблесс оближ. Хочешь — не хочешь, надо блистать. Если ты даже и не аристократ, так хотя бы притворяйся им, пользуясь сведениями из советских фильмов и романов Пикуля.

Посмотрите на здания, возведенные за последние десять лет, особенно по соседству с историческими ансамблями. Посмотрите на батальон больших, средних и малых скульптур — самодельных и выпрошенных в подарок. Сравните Ледовый дворец ну хоть с Зимним дворцом, Петра Первого Фальконе — со статуей Александра Невского, прискакавшей из одноименной кинокартины Сергея Эйзенштейна.
Не было еще другой эпохи, когда бы с таким придыханием и так бесконечно много говорили бы о жемчужинах Петербурга и о блеске "культурной столицы". И при этом наша эпоха, пожалуй, первая, когда в городе не было построено абсолютно ничего нового, представлявшего бы мало-мальскую культурную ценность.

Это не значит, что Северная Пальмира не меняется. Меняется, причем на глазах, ее окрас. Девяностые и особенно нулевые годы — время триумфального шествия не свойственного доселе нашему строгому городу нежно-розового цвета, который, как желтая охра при Николае Первом, покрывает теперь решительно все — присутственное место и торговую точку, жилой дом и забор, каланчу и особняк нувориша.
"Мечта несытого пацана — цвет кайфа, женских ляжек и крема на торте", розовенький Питер — это проект, в котором сливается бесхитростность поддельных аристократов-2003 и сословное самовыражение неподдельных богачей-2003. Но не будем над этим смеяться. Это тот случай, когда из-за парадных декораций выглянуло истинное лицо нового Петербурга. Чтобы понять, каким он может стать, вернемся на стартовую линию — на 12 лет назад.

Там, где мы не могли остаться

В 91-м, когда Ленинград только-только стал Петербургом, а до распада советской империи оставалась еще пара месяцев, я записал беседы с тремя москвичами. Если бы в южной столице по нашему примеру кто-нибудь делал портреты "поколений Москвы", то без них бы точно не смог обойтись.

Сегодня один из тогдашних моих собеседников — акула шоу-бизнеса, другой — классик современной русской литературы, третий — всем известная фигура одновременно и в эстетских, и в экспертно-политических кругах. Вот что они тогда сказали о нашем городе.
Лапидарнее всех был литературный классик. "Как отношусь к Ленинграду-Петербургу? — К сожалению, я мало его знаю. Что могу сказать о современной его культуре? — Я не знаю ее".

Будущий корифей шоу-бизнеса был самым суровым. "Город этот я чудовищно ненавижу. После недели пребывания в вашем городе у меня начинается чудовищная шизофрения, распад личности. Это очень странный город — там ничего не происходит. Там очень милая жизнь, в том смысле, что она гораздо менее снобская, гораздо менее карьерная и денежно ориентированная, чем в Москве. Ваше современное искусство — ужасное, отвратительное. Я просто не понимаю, про что это. Это всегда вяло, какие-то интеллигентские сопли и какие-то претензии всегда... Привыкнув к московской осмысленности, с ленинградской тоской смириться сложно".
А эстет-эксперт вспомнил ленинградское прошлое, от которого наш город только что отрекся. "Когда я впервые в сознательном возрасте приехал в Ленинград, мы с приятелем пошли на царскосельский вокзал, где был дивный ресторан и была дивная водка и замечательная закуска. А потом мы сели в поезд и поехали в Царское Село и по дороге в Екатерининский парк много раз останавливались и выпивали. А при входе в парк тоже было такое питейное заведение, где давали портвейн. Потом я много раз повторял этот путь... Тогда была какая-то жизнь, которая существовала параллельно официальному городу Пушкину и создавала свою мифологию, составными частями которой были и рюмка водки по дороге, и стакан портвейна при входе. И вся прелесть этой жизни состояла в том, что она была именно параллельной, и какие-то ее постулаты не могли быть названы. И Царское Село не могло быть названо Царским Селом, и Петербург не мог быть назван Петербургом. И в этой неназываемости формировалось то, что составляет понятие культурного поля. А когда все стало названным, тут же возникло ощущение новодела. Нынешний Петербург — абсолютный новодел. Потому что за этим ничего не стоит, за этим нет никакого культурного прошлого, никакого переживания, вообще ничего. Это какой-то фантом людей с плохим воображением..."

Двенадцать лет назад мои проницательные московские друзья довольно точно изобразили состояние нашего города на роковой черте, отделяющей советскую империю от новой России. И в этой новой России Москва опять была столицей — с деньгами, с властью, с событиями, с политическими и культурными возможностями, а Ленинград, ставший Петербургом, — непонятно чем. Вернее, чем-то, еще менее понятным, чем даже Ленинград в Советском Союзе.
И, конечно, этот город был, а еще больше казался — городом застоя. И конечно, в Петербург его переименовали не петербуржцы, а ленинградцы — люди, взращенные на советском двоемыслии, "культурное поле" которых далеко не отвечало евростандартам. И понятно, что последующий парад демагогии и дурновкусия был запрограммирован уже тогда.

Но одно принципиально важное обстоятельство из Москвы было тогда не увидеть. Это огромный запас энергии, накопленный городом за десятилетия жизни в загоне, — энергии "культурной" и "некультурной", энергии дела и притворства, энергии свободы и антисвободы. Остаться прежним оцепенелым Ленинградом наш город в новую эпоху не смог бы, даже если бы и захотел. А он и не хотел.

Падение Москвы

Не станем на этот раз рисовать портреты ни Чубайса, ни Путина, ни прочих победителей Москвы.
Скажем лишь, что почти все они принадлежат к нашему поколению. И практически все — типичные ленинградцы. В том числе и по тому признаку, что через одного родились не здесь: кто в казахстанской ссылке, кто в офицерской семье в Прибалтике, кто в глухой западной провинции. Человек, приехавший сюда в юности, свежее и острее, чем "коренные", переживает Ленинград-Петербург и нередко сильнее, чем они, проникается его духом.

Но подумаем не над тем, что "московские петербуржцы" часто — не совсем петербуржцы, а над тем, что им помогло так преуспеть в Москве?
Проще всего было бы сказать: Путин стал главным человеком и окружил себя земляками, как Брежнев — выходцами из Днепропетровска, а Ельцин — из Свердловска. Но массовая миграция ленинградцев в московскую власть началась не тогда, когда один из них стал президентом, а по меньшей мере, двенадцатью годами раньше. Лишь только обвалилась советская номенклатурная иерархия, в которой статус человека было запрограммирован на десятки лет вперед.

Еще до 2000 года Москва увидела наших сограждан на ролях и премьеров, и глав президентской администрации, и "временщиков", и силовиков, и парламентских звезд. Только в главной обойме олигархов их на первых порах не было. И то потом появились.
До Октября и в первые десятилетия после него Северная Пальмира была кузницей российских административных кадров. Более чем двухсотлетняя традиция не могла исчезнуть, хотя ее на время и загнали под землю. Скрытая сила этой традиции, буквально носящиеся в невском воздухе навыки административной службы в конце 80-х стали очевидным преимуществом ленинградцев перед нацеленными на государственную карьеру выходцами из любого другого провинциального центра.

Существовало и еще одно преимущество. Точнее, не всеми замечаемая особенность. Земляческие административные кланы, составленные из друзей, знакомых и сослуживцев, у нас, конечно, не в новинку. Но если речь заходит о "московских петербуржцах", то почему из них составился не один клан, а несколько? И почему кланы эти так эффективны и жизнестойки?
Действительно, есть такое административное правило — "закрепился в Москве — тащи к себе своих". Но "свои" для преуспевшего ленинградца-петербуржца — это совсем не те "свои", которыми располагает преуспевший екатеринбуржец или днепропетровец.

Ленинград 80-х годов с его разветвленной интеллектуальной инфраструктурой, с бесчисленными вузами и НИИ, с перестроечными клубами, с нарождающимися экспертными сообществами обеспечивал любого потенциального главу административного клана качественно (и количественно) другим комплектом "соучеников, знакомых и сослуживцев", чем Свердловск, не говоря о Днепропетровске.
Применительно к Москве, этого перевеса не было: в интеллектуальном плане она Питеру, как минимум, не уступала и не уступит. Но поскольку Москва в те же годы из "города, где распределяются все фонды", превратилась в "город, где вращаются все деньги", то карьерные устремления талантливых москвичей переместились из административных сфер в сферы бизнеса. Где они с самого начала и преобладали, да и сегодня продолжают преобладать.

Из сказанного не следует, что власть "московских петербуржцев" над Россией неизбежна или что ее можно неограниченное время поддерживать некими искусственными мерами. Лучше смотреть на них как на передовой отряд, который перестанет чересчур бросаться в глаза, когда подтянутся главные силы из провинции.
А мы зададимся следующим вопросом: почему их историческая родина не стала таким же передовым отрядом в строительстве российского капитализма?

Город, где разбились сердца

В те же годы, когда сотни, а может, и тысячи наших земляков нашли себя в Москве, сотни тысяч петербуржцев потеряли себя в собственном городе.

На рубеже 80-90-х годов Ленинград был вторым после Москвы центром большой политики, медиа-центром, центром вырвавшейся на оперативный простор культуры андеграунда и центром гражданских инициатив, по некоторым позициям вырываясь иногда и на первое место. Несколько лет спустя Петербург был крупным провинциальным городом, похожим на другие провинциальные мегаполисы и безнадежно отставшим от Москвы по масштабам событий, по интенсивности политической, культурной и деловой жизни, да и просто по размерам зарплат.
Гражданское общество, словно бы ниоткуда возникшее в перестроечные годы, вновь ушло в никуда, лишь только рухнул городской военно-промышленный комплекс.

Петербургский ВПК родился вместе с Петербургом и оставался становым хребтом городской экономики при всех режимах. Фактически первым предприятием, основанным здесь Петром, были военные судоверфи. Накануне революции казенные и околоказенные военные заводы были главными местами концентрации городского рабочего класса. С конца 20-х годов возрождаемый и расширяемый ВПК стал стержнем экономической и общественной жизни советского Ленинграда. К 80-м годам ленинградский ВПК — наши НПО, обросшие профильными НИИ, КБ и вузами, были питомниками среднего класса и инкубаторами гражданского общества.
Поколение 80-х, в большинстве так или иначе причастное к городскому ВПК, сделало ставку на демократию и капитализм. Оно не понимало, что родные для него учреждения с надоевшими, но привычными рабочими местами неотрывны от милитаризованного социалистического государства и пойдут ко дну вместе с ним.
Демократия в реальном исполнении оказалась не такой прекрасной, как в мечтах, а капитализм начал с того, что подрубил собственную политическую опору. Наше поколение стало первым в городской истории свидетелем того, как военно-промышленный комплекс перестает быть главной отраслью петербургской экономики.
Со временем большинство бывших "людей ВПК" нашло себя в новом Петербурге, а многие из них и преуспели. Но пережитые в начале 90-х недоумение и страх породили ту волну антилиберализма, которая накрыла новосозданные демократические учреждения и решила судьбу целого призыва политиков, поднятого предыдущей либеральной волной.
Где они сейчас, "филипповы и болтянские", которых некогда высмеивал Собчак? Политическая судьба самого Собчака была предрешена в той атмосфере идейной растерянности, в которой город прожил все 90-е годы.

Вперед, растерявшись

Если не в сознании людей, то в реальности Петербург понемногу приспосабливался к новым правилам жизни, все увереннее выбирался из советского тупика. И в экономике, и в культуре, особенно массовой, появлялось все больше зон подъема. Но странное дело, в большинстве случаев петербургские интеллектуалы этого не замечали, а если замечали, то не гордились. Воображаемый Петербург раз за разом заслонял Петербург настоящий.
Столь характерный для Северной Пальмиры городской патриотизм не стал локомотивом обновления и подъема, как патриотизм балтийских стран, объединивший их граждан в борьбе за вхождение в Европу.
Не так легко объяснить — почему, но пронизанный аристократическими мифами, обращенный в прошлое официальный культ "петербургскости" стал идейным инструментом, рассекающим живое тело городской жизни на две части: "истинно петербургскую", которой гордятся; и все остальное — которое игнорируют, как Петербургу якобы несвойственное.
Подъем Эрмитажа при Михаиле Пиотровском и расцвет Мариинского театра при Валерии Гергиеве — это то, чем гордятся. Бешеная всероссийская популярность ментовских и гебистских сериалов, продюсированных Александром Капицей, или группы "Ленинград" Сергея Шнурова — это то, о чем интеллигентному петербуржцу средних лет полагается знать поменьше, а если и говорить, то с чувством неловкости.
Но деление культуры на "высокую" и "низкую" — это, по крайней мере, общепринятая процедура, пусть и приобретшая в нашем городе какие-то избыточно острые формы. А вот когда такое же деление переносится на социальную или экономическую жизнь — это уже новопетербургское ноу-хау.
Борясь за власть в 96-м, Владимир Яковлев обещал поднять из руин городскую промышленность. Так совпало, но примерно с этого времени петербургская промышленность и в самом деле пошла в рост, особенно в непрофильных ранее для города секторах.
В промышленном отношении эпоха Яковлева — это эпоха невиданного взлета петербургской пищевой индустрии — эффективной и динамичной, а по качеству продукции и производительности труда несравнимой с прежней советской "пищевкой".
Однако не только городская власть, но и значительная доля лидеров общественного мнения все прошедшие годы в упор не видела столь очевидного успеха. Надо думать, он не отвечал официальным представлениям о "петербургскости".
Искусственное сужение кругозора, нежелание понять самих себя, игнорирование того, что реально происходит, сделало сегодняшний Петербург городом без героев. Точнее, почти без героев. Перечислите имена живущих в Петербурге сограждан, желательно не очень пожилых, которыми земляки от души гордятся. Если назовете пять — это уже здорово. И проблема вовсе не в том, что в нашем поколении нет ярких, преуспевших в своем деле людей. Просто большинство из них не вписывается в шаблон.
Пожалуй, и неплохо, что наши питерские Аль Капоне не так популярны, как их чикагский прототип. И не столько грустно, сколько поучительно, что главным нашим финансистам, Юрию Рыднику и Владимиру Когану, крайне далеко до славы Рокфеллеров.
А вот почему любимцем города не стал Таймураз Боллоев, король пивной промышленности? О лидерах масс-культуры уже и не говорю — их продукцию употребляют в больших объемах, но гордиться ими, по крайней мере публично, не позволяет петербургский аристократизм.
Тот самый аристократизм, который не воспрепятствовал испещрить Петербург "городовыми" и "башнями мира" и который не помешал избрать и переизбрать городским головой Владимира Яковлева — характернейшего петербуржца 90-х годов, живое воплощение духа растерянности и безвременья.
Яковлев уходит. Уйдет ли безвременье? У нашего поколения осталось еще несколько лет, чтобы, как выразился один типичный его представитель, "отдать долги родному городу".
Не отдадим — нам же хуже. Упустим шанс запомниться как люди, которые обновили город, а не только сменили на нем вывеску, в индивидуальном порядке вписались в капитализм и произнесли много лишних слов. На подходе — поколение двадцатилетних, которые называют себя петербуржцами уже без всякого придыхания. Они-то действительно выросли в Петербурге, а не в Ленинграде.

Назад Назад Наверх Наверх

 

20. Как нас теперь называть?
Наш цикл о петербургских поколениях завершается сегодня рассказом о тех, кому в конце 80-х было от двадцати до сорока.
Подробнее 

19. Ленинградские пирамиды
Понять Ленинград 70-80-х годов — означает выяснить, как складывался нынешний Петербург.
Подробнее 

18. Отрицание позы
"Шестидесятники многое знали о себе.
Подробнее 

17. Первые и последние
Они жили и умерли в ЛЕНИНГРАДЕ и навсегда вошли в историю как ленинградцы.
Подробнее 

16. Из столицы в Ленинград
Питер был ненадежен.
Подробнее 

15. Веселые питерские деньки 1917 года
В апреле прибыл Ленин.
Подробнее 

14. Герои поражения
Глубоко заблуждаются те, кто думает, что в политике здравый смысл, логика и ясность представлений о происходящем дают перевес над противником.
Подробнее 

13. Борения над пропастью
Ведущий раздела Сергей Шелин .
Подробнее 

12. ДРАМА ЗАМЫКАЮЩИХ
Тот, кому приходилось маршировать в пехотной колонне, знает, что труднее всего приходится замыкающим.
Подробнее 

11. Рыцари и мученики стабильности
Предыдущие статьи цикла - в номерах за 22 января, 19 февраля, 19 марта, 16 апреля, 21 мая, 18 июня, 16 июля, 27 августа, 24 сентября, 26 ноября .
Подробнее 

10. Предтечи катастрофы
Удивительным образом в роковые моменты своего бытия, оказавшись на историческом распутьи, Россия неизменно выбирала катастрофическое направление.
Подробнее 

9. ПОДВИГ БЮРОКРАТОВ
Разгромив инсургентов на Сенатской площади 14 декабря 1825 года и психологически подавив их сторонников, имперский Петербург вытеснил следующее поколение вольнодумцев в сферу мучительной и бешеной внутренней рефлексии, которая рано или поздно должна была привести или к меланхолии, или к политическому радикализму.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru