Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Поколения Петербурга 1703-2003 12/5/2003

19. Ленинградские пирамиды

Валерий ОСТРОВСКИЙ

Понять Ленинград 70-80-х годов — означает выяснить, как складывался нынешний Петербург. Сколько в нынешнем городе того Ленинграда и сколько в том Ленинграде было нынешнего Петербурга? Можно ли говорить о формировании "новой исторической общности людей" — жителей Санкт-Ленинбурга? Или же два города существовали в параллельных мирах, не пересекаясь?

Квартирный вопрос

С конца 60-х годов город стал осваивать все новые и новые территории. Купчино и Гражданка, Веселый поселок и Сосновая поляна — сама природа "регулярного города" стала стремительно меняться. В новых дворах не существовали петербургские дворы, где вырастали новые поколения, играли в песочницах, гоняли в футбол, дрались, целовались, проходили школу жизни с ее правилами и исключениями.

Новые поколения горожан в новых районах вырастали людьми нового города — продуваемого ветрами, чахлых деревьев и летних пыльных бурь. Десятки молодых мамаш, толкая перед собой коляски с младенцами, стаями бродили по новостройкам — от дома до поликлиники, от магазина до пункта сдачи макулатуры.
Люди окраин, люди новостроек время от времени стремились "выехать в Центр". Что означало оказаться хотя бы ненадолго на некоем празднике жизни. Для таких поездок надевали все то лучшее, что на просторах новых районов и "показать-то некому", прихорашивались и приосанивались.

Люди Центра казались уверенными в себе, вальяжными, праздношатающимися. В Центре, если повезет, можно было купить конфеты в коробке, фрукты и ветчину. У себя на окраинах — хлеб, колбасу "собачья радость" и чай, но без "слоников". Чай "со слониками" разыгрывали перед праздниками в комплексе праздничных наборов или доставали, в соответствии с легендой, "где-то в Центре".
Поехать в Центр, пройтись по Невскому — означало выйти на иной уровень самодисциплины. У себя в новостройках можно было плюнуть на землю, растереть окурок, бросить ненужный пакет. На Невском искали урну и проглатывали слюну.

Стороннему человеку, приехавшему в Ленинград и оказавшемуся на Невском, ленинградцы казались эталоном культуры, деликатного поведения, отзывчивости. Парадокс состоял в том, что жители коммуналок Центра предпринимали все возможные усилия, дабы перебраться в отдельную квартиру. Прописывали правдами и неправдами деревенских родственников, рожали детей — все для того, чтобы "санитарная норма" проживания, исчисляющаяся в квадратных метрах на одного человека, была как можно меньше. Только так появлялся шанс на жилье. Но как только такое жилье получалось, в душах новоселов зарождалась ностальгия по Центру. Идеалом становилось отдельное жилье в самом Центре — возле Невского, на Петроградской, близ Таврического сада.
Власти города ставили перед собой задачу разрешения "квартирного вопроса". С одной стороны, это осуществлялось ограничением владения излишками жилплощади. "Ленинградская правда" — главная партийно-городская газета — печатала фельетоны о несознательных гражданах, живущих в одиночку аж в двухкомнатных квартирах, в то время как партия и правительство предпринимают все усилия для обеспечения квартирами и комнатами неимущих граждан.

Но с другой стороны, главным способом решения квартирного вопроса все-таки стало массовое строительство. Вопрос был лишь в том, что новые районы надо было кому-то строить.
Строительство нового Ленинграда, подобно пылесосу, втягивало все новые и новые тысячи людей, преимущественно из областей Северо-Запада: Ленинградской, Псковской, Новгородской. Но было немало выходцев из Ярославщины, Белоруссии, Костромы. Кавказец в городе был еще экзотикой. "Грузин" выглядел для нового ленинградца символом сказочного богатства и умения жить.

С приезжими расплачивались за их работу частью возводимых жилых площадей. Это привлекало все новых приезжих, надеявшихся, что после нескольких лет пребывания в общежитиях они получат нормальное жилье с отдельным туалетом и ванной комнатой.
Вовлечением людских ресурсов активно занималась и ленинградская промышленность.

Итогом таких процессов стал небывалый рост количества общежитий и их обитателей. Нравы этих людей были весьма своеобразны. Они оказались в положении героя Шукшина, признававшегося, что будто он одной ногой стоит в лодке, а другой — на берегу, причем лодка отплывает и опора теряется.
Еще быстрее, чем число общежитий для строителей и промышленных рабочих, росло число общежитий, где обитали учащиеся ПТУ. Не слишком много детей ленинградцев предпочитали такие учебные заведения, особенно по "массовым рабочим специальностям". Но для подростков из глубинки такой путь был единственным, с помощью которого можно было вырваться из векового круга провинциальных нравов и привычек.

В 70-80-е годы резко усилилось разделение "коренных ленинградцев" и приезжих. Причем коренными считали себя и те, чьи родители еще совсем недавно перебрались в Город. Сам Город становился большим плавильным котлом, быстро перерабатывающим человеческий материал.
Особенностью ленинградской абсорбции было то, что она шла гораздо интенсивнее, чем, к примеру, в Москве. Там летними вечерами можно было увидеть компании, собиравшиеся вокруг гармониста и распевавшие песни и частушки. В Ленинграде это было исключено. В лучшем случае ветеран-аккордеонист, подвыпив, играл романсы и переработки Чайковского и Брамса.

Приезжие быстро уподоблялись "коренным", порывая со своим прошлым.
В сущности, Ленинград этих лет был подобен пирамиде "МММ". Только вместо финансов были люди. Кто успел встроиться в пирамиду первым — получал квартиру, более-менее стабильное по тем меркам существование. Кто оказался в последних рядах — застревал на обочине жизни, в "семейных общежитиях", в очередях на жилье. И у "коренных" обитателей коммуналок, и у "приезжих" из общежитий копилось недовольство, которое когда-нибудь должно было прорваться в чем-либо протестном.

"Романовская" эпоха и была периодом строительства "ленинградской пирамиды". Григорий Васильевич Романов предвосхитил методы Сергея Пантелеевича Мавроди. Тогда это мало кто понимал. Другого пути развития города, кроме "пирамидального", предложено не было. Зато пышно праздновались "дни молодого рабочего", когда нарядные "пэтэушники" получали свою толику праздника.
К началу 90-х случилось то, что должно было случиться: пирамида "Ленинград" обрушилась. В последствиях этого краха город живет и по сей день.

Ленинградский стиль

"Пока в Москве разговаривают на кухнях — в Петербурге готовят заговоры", — говорил Александр Герцен, сравнивая Москву и Петербург в первом выпуске "Колокола". Сто с лишним лет спустя ситуация зеркально перевернулась. К заговорщикам (хотя и с большой натяжкой) можно было причислить разве что лейтенанта Ильина, поехавшего в Москву, чтобы стрелять в машину Брежнева, да капитана Саблина, решившего повторить акцию лейтенанта Шмидта и поднять революцию на отдельно взятом эсминце. Первый оказался в психушке, второго расстреляли.

Тем не менее, когда в 1967 году, в пятидесятую годовщину прихода большевиков к власти, Ленинград посетили участники хрупкого триумвирата (Брежнев, Косыгин, Подгорный), они ехали по Невскому в открытой машине, а выведенные на Невский служащие близлежащих контор и студенты радостно приветствовали их. Радость состояла не в приезде вождей, а в досрочном окончании рабочего дня и возможности раньше обычного приступить к народному гулянью.
К Брежневу в Ленинграде были равнодушно-ироничны. Это наблюдалось даже в Смольном. Один из близких знакомых автора этих заметок, работник обкома КПСС в чине инструктора и мастер подражания брежневским фрикативным интонациям, как-то на лестнице в некотором подпитии признался, что время от времени "Сам" вызывает его в кабинет и, хохоча, требует рассказать последние "брежневские" анекдоты. Такое своеобразное фрондерство "Самого" (а кто из нас сомневался в том, что "Сам" носил фамилию Романов?) могло ему дорого обойтись, узнай об этом Брежнев в Кремле. Но Брежневу никто не донес. Брежнев был в Москве, а "Сам" был хозяином Ленинграда.

Он не строил, подобно Гришину-московскому, "образцовый коммунистический город". В сущности, никакой идеологической цели, за исключением прославления "города трех революций", перед городом не ставилось. В связи с этим стоит напомнить, что "развитой социализм" — межеумочное словосочетание, призванное аннулировать коммунизм как цель, которая, как выяснилось к тому времени, недостижима, а также закрепить существующий порядок с его пирамидой власти.
Скорее всего, слухи о несметном богатстве, "свадьбе дочери в Эрмитаже", романовских загулах с танцами на столе популярных исполнителей советских лирических песен, снятием алкогольной интоксикации в "Свердловке" были только слухами. Показательно то, что они не только появлялись и передавались из уст в уста, но были удивительно живучи.

"Сам" сформировал устойчивую, как казалось, пирамиду власти, в основе которой лежал принцип "представительства". В формальную партийно-советскую иерархию входили передовой рабочий (его фамилия могла меняться, но он обязательно присутствовал), что символизировало связь с мифологией пролетарского, революционного Питера. Здесь же обязательно присутствовал народный артист (он мог тоже носить разные фамилии), олицетворявший высокую петербургско-ленинградскую культуру. Непременным участником системы романовского представительства был ректор вуза: ведь Ленинград —крупнейший образовательный центр. Ну и также директор, причем генеральный, научно-производственного объединения.
НПО — детище романовского стиля — было попыткой создать аналоги крупных американских корпораций, но без их динамизма и агрессивности. Создание НПО также осуществлялось по пирамидальному принципу, плодя неимоверное число подконтрольной и хорошо управляемой "научно-технической интеллигенции".

Когда-то Йозеф Шумпетер предупреждал капитализм, что самую большую угрозу ему представляет не пролетариат, а переизбыток интеллигентов. Оказалось, что еще больше этот переизбыток угрожал "развитому социализму". Над низовой рабочей массой образовался еще один массив — итээровский.
Итээровцы должны были приходить к звонку и уходить со звонком. Внутри этого рабочего времени у них образовывались свои лакуны. Вот в этих временных лакунах и шла настоящая жизнь: замышлялись интриги, зарождались служебные романы, читались свежие журналы, велись околополитические разговоры, строились планы на будущее. Одним словом, именно там в эмбриональном состоянии находилось советское, ленинградское, гражданское общество.

Так было во всех крупных городах, но ленинградской особенностью, проявившейся в 70-80-е годы, стала непрерывно нарастающая численность такого слоя людей, незаметно перерастающая в новое качество. Эти люди прекрасно знали о таинственных "кураторах" из КГБ, предполагая неизбежность осведомителей, но, тем не менее, шажок за шажком прощупывали все новые миллиметры на территории фрондерства. Этим и ограничивались. Но этого было достаточно для будущих потрясений.
Именно из числа итээровцев, служащих рекрутировалось абсолютное большинство партийно-комсомольского актива. Этот актив был основным звеном романовской пирамиды власти. Он искал прежде всего личного успеха, оставляя идеологию профессиональным пропагандистам. Построенная пирамида была сконструирована из материала, заведомо склонного к эрозии.

Суровость власти, олицетворяемой Романовым, пресекала открытое фрондерство, но не могла остановить колоссальные внутренние подвижки в ленинградском сознании.
Именно в этой, постоянно фрондирующей среде зрели мысли о политической оппозиции. Именно она при первой же возможности пошла в политику, создав базу для будущего "демократического движения". И именно она, эта среда, для которой внешнее давление заменило внутреннюю самодисциплину, оказалась погребена под развалинами рухнувшей "романовской политической пирамиды", сначала радостно приняв "Яблоко", а затем все больше разочаровываясь в осуществимости своих идеалов.

А партийно-комсомольский актив проявил высокую способность к трансформации и не только уцелел, но фактически встал на какое-то время во главе рыночных преобразований.
И все-таки Герцен был прав. Главный заговор нашего времени составился именно в Ленинграде. Рыжий пацаненок Толя Чубайс к началу 80-х годов находился на грани существования между итээровцем и комсомольским активистом, будучи одним из руководителей Совета молодых ученых при ГК ВЛКСМ. А самим ГК руководила Валентина Матвиенко.

Вряд ли в ту пору они были знакомы. Но почти карьерный комсомолец Чубайс организовал совершенно официальный семинар московских и питерских экономистов под Ленинградом, от которого, в сущности, и пошла вся современная российская экономика и политика. Неподалеку от Разлива, где Ленин строил план захвата власти, собирались молодые люди, в конечном итоге эту власть и порешившие. Воздух там такой, заговорщицкий, что ли?

Перевернутая пирамида

В Ленинграде не было такого яркого диссидентства, как в Москве. Но степень глухого недовольства, порой несформулированного, но ощущавшегося явно, была гораздо сильнее. Уже с начала 80-х годов в дружеских компаниях интеллигентов можно было услышать обращение "Господа!". Пелись под гитару квазибелогвардейские романсы. Увлечение поэзией "Серебряного века" было, в сущности, тягой к тому образу "старого Петербурга", который существовал в воображении многих мало-мальски образованных людей. Этот, пусть и сильно мифологизированный, образ пробивался, словно травинка сквозь асфальт.
Надо бы перечислить фамилии. Ведь между двумя определенными нами полюсами тех лет — Романовым и Чубайсом — находились миллионы людей. Но не перечислить все даже мало-мальски заметные имена. Но что вытягивало Петербург в будущее из Ленинграда — это культура. Культура представляла собой перевернутую пирамиду. Наверху — большая плоскость культуры официальной, признанной, хотя и тщательно подстригаемой романовским руководством.

Мравинский, Товстоногов, Козинцев — живые классики, небожители, учителя жизни. Они могли позволить себе (или им позволяли, ибо уже не могли не позволить) чуть больше других. Слушая "Седьмую симфонию", многие вспоминали не блокаду, но ощущали неизбежность грядущих катаклизмов, тяжелую поступь истории города. В "Истории лошади" видели не только виртуозную игру актеров, выстроенную железной рукой мастера, но и находили аллюзии со своей собственной жизнью. Глядя на экране на "Короля Лира", пытались угадать свое будущее в бессвязном бормотании Шута.
Но Ленинград беднел. Переезжали в Москву те, кого стремились "подстричь" с особым усердием: Райкин, Юрский, Битов. Москва — та шире, шумнее, начальство там разное, можно найти людей менее злобных, чуть более раскованных. В Ленинграде "партийное руководство культурой и искусством" было однообразнее и намного более унылое.

Наряду с этим, существовал устойчивый "средний слой" культуры. Он был куда более разнообразен. В него входили и авторы нудных, но регулярно печатавшихся производственных романов и эпопей. Другие уходили в исторические сюжеты. Одни писали, к примеру, о пушкинской эпохе, причем вполне профессионально, а другие, подобно Пикулю, находили в истории свою беллетристическую нишу.
Но был еще и третий слой перевернутой пирамиды, гораздо более узкий, хотя, как оказалось, и более плодотворный, долгоиграющий. В связи с этим одно только имя — Довлатов. Еще не контркультура, уже не диссидентство, чисто питерское (точнее — питерское по духу, ленинградское по образу поведения) явление.
"После коммунистов я больше всего не люблю антикоммунистов". Эту фразу в "Соло на ундервуде" Довлатов приписывает человеку, реальная фамилия которого слегка искажена, но который живет в Петербурге и здравствует. В ней заключен манифест культурной свободы. Свободное творчество выше любой политики. Ирония лучше деклараций. Профессионализм письма, даже если это написано для "Костра", выше лизоблюдства перед мелким чиновником или крупным партийным бонзой.
Этот "довлатовский" слой, что скрывать, был сильно пьющим. Город в 80-е годы вообще не отличался воздержанием. Иметь знакомого швейцара или официанта в ресторане считалось большим везением. Но если нет — и это не беда. Пили в столовых, "мороженицах", на работе, в подъездах. Пили в садах и парках. Пили водку с пивом, портвейны и разного рода "крепленые вина". Пили под шашлык и пирожок с повидлом, под плавленый сырок и кусок полупротухшей сардинеллы, ныне уходящей из памяти рыбы.
Питием запасались заранее и в больших количествах, чтобы хватило после закрытия магазина. А коли магазин закрывался — ловили таксиста, совали ему десятку и получали вожделенную бутылку.
Это не гимн и не проклятие. Это констатация исторического состояния Ленинграда в 70-е и особенно в 80-е годы. Начинали с кофе в "Сайгоне" и после похмелья и поправки здоровья снова шли в "Сайгон". Спивались, умирали, превращая само винопийство в акт высокого искусства. Ни осуждать, ни жалеть этих людей нельзя.
Своим острием, своей вершиной перевернутая пирамида ленинградской культуры вонзалась в землю "поколением дворников и сторожей", нищими, полуголодными художниками, поэтами, музыкантами, порождавшими легенды об иной жизни, ином, противостоящем даже полуофициальному, образе жизни и творчества.
Это те, кто сознательно вычеркивал себя из Ленинграда, создавая свое подполье, не испытывая одновременно никакой ностальгии по несуществующему Петербургу. У них не было Ленинграда, но у них был свой, непривычный, неностальгический Петербург. Грязный, потный, пыльный, с крысами и дешевым копеечным "зельцем" в качестве повседневной еды, но при всем при том — теплый, братский, не признающий никого, кроме "своих". Они были подземным племенем. Настоящим андеграундом, которого сегодня уже нет и не может быть. Этот андеграундный Петербург мог существовать только в Ленинграде. С Ленинградом он и умер, получив признание и отчасти сытость, но инфильтрировавшись в постсоветский Петербург вполне органично, будто бы так было всегда.
Чекисты Ленинграда, руководствуясь принципом "Если зло нельзя уничтожить — его необходимо возглавить", приняли решение канализировать андеграунд, прежде всего музыкальный, в Доме народного творчества на улице Рубинштейна. И выпустили джинна из бутылки. Они санкционировали выставки неформальной живописи в Невском доме культуры — и результат был тот же. Репрессировать андеграунд было не за что. Обращаться с ним власти не умели.
Он, андеграунд, вырвался наружу. Систематические наводнения жизни подмывали устои ленинградских пирамид. Везде: в квартирах и общежитиях, в НИИ и в домах культуры. Никакие дамбы и плотины не могли остановить грядущего большого исторического наводнения, в результате которого намывная волна смоет Ленинград, сделав его совсем другим городом.

Предыдущие статьи цикла

Назад Назад Наверх Наверх

 

20. Как нас теперь называть?
Наш цикл о петербургских поколениях завершается сегодня рассказом о тех, кому в конце 80-х было от двадцати до сорока.
Подробнее 

19. Ленинградские пирамиды
Понять Ленинград 70-80-х годов — означает выяснить, как складывался нынешний Петербург.
Подробнее 

18. Отрицание позы
"Шестидесятники многое знали о себе.
Подробнее 

17. Первые и последние
Они жили и умерли в ЛЕНИНГРАДЕ и навсегда вошли в историю как ленинградцы.
Подробнее 

16. Из столицы в Ленинград
Питер был ненадежен.
Подробнее 

15. Веселые питерские деньки 1917 года
В апреле прибыл Ленин.
Подробнее 

14. Герои поражения
Глубоко заблуждаются те, кто думает, что в политике здравый смысл, логика и ясность представлений о происходящем дают перевес над противником.
Подробнее 

13. Борения над пропастью
Ведущий раздела Сергей Шелин .
Подробнее 

12. ДРАМА ЗАМЫКАЮЩИХ
Тот, кому приходилось маршировать в пехотной колонне, знает, что труднее всего приходится замыкающим.
Подробнее 

11. Рыцари и мученики стабильности
Предыдущие статьи цикла - в номерах за 22 января, 19 февраля, 19 марта, 16 апреля, 21 мая, 18 июня, 16 июля, 27 августа, 24 сентября, 26 ноября .
Подробнее 

10. Предтечи катастрофы
Удивительным образом в роковые моменты своего бытия, оказавшись на историческом распутьи, Россия неизменно выбирала катастрофическое направление.
Подробнее 

9. ПОДВИГ БЮРОКРАТОВ
Разгромив инсургентов на Сенатской площади 14 декабря 1825 года и психологически подавив их сторонников, имперский Петербург вытеснил следующее поколение вольнодумцев в сферу мучительной и бешеной внутренней рефлексии, которая рано или поздно должна была привести или к меланхолии, или к политическому радикализму.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru