Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Поколения Петербурга 1703-2003 21/4/2003

18. Отрицание позы

Наталья ЛЕБИНА

"Шестидесятники многое знали о себе. Знали, что они - поколение". Это сказано, прежде всего, о духовной атмосфере 50-60-х гг. От себя добавлю, что это было время больших имен. Булат Окуджава и Эрнст Неизвестный, Евгений Евтушенко и Александр Солженицын, Андрей Вознесенский и Андрей Тарковский - шестидесятники не столько по возрасту, сколько по духу. А сколько питерцев могут без ложной скромности сказать про себя: "Я сам такой шестидесятник..."

Иосиф Бродский и Андрей Битов, Анатолий Найман и Евгений Рейн, Александр Кушнер и Владимир Уфлянд - несомненные персонажи любого уважающего себя литературного словаря ХХ в. На одну только букву "Г" сразу могу назвать троих - Глеб Горбовский, Яков Гордин, Александр Городницкий. После перечисления этих имен истина - "вначале было СЛОВО" - кажется непоколебимой. Потом уже "ДЕЛО". И совсем потом то, о чем почти никогда не упоминают в размышлениях о Петербурге и петербуржцах, - "ТЕЛО". Вот о нем-то я и возьмусь, пожалуй, порассуждать, не опасаясь обидеть славное племя шестидесятников.

Прощание с монументальностью

Каждой исторической эпохе соответствует иногда реальный (чаще гипотетический), но вполне четко обрисованный тип идеального человеческого тела. Своим стандартам это тело обязано представлениям конкретного общества о принципах гармонии духа и плоти.
Сталинская эпоха навсегда будет ассоциироваться с мощными торсами "рабочего" и "колхозницы". Таким в идеале должен был быть средний советский человек, в том числе и житель города на Неве. Неудивительно, что парки и сады Ленинграда в 30-50-х гг. заполонили "девушки с веслами и без". Их воспевали художники и скульпторы. Однако над созданием образа трудились не только мастера кисти и резца.

Под мощные тоталитарные фигуры подстраивались архитекторы, проектируя жилые дома с потолками не ниже трех метров. "Сталинские" квартиры планировалось и обставлять тяжелой темной полированной мебелью: круглыми столами, деревянными кроватями, мощными, обитыми кожей креслами. Все стабильно и солидно, уютно и домовито. Даже освещать жилище добротного тоталитарного тела считалось необходимым посредством массивных абажуров.
Старались и конструкторы моделей одежды и обуви. Не грех будет напомнить, что в Ленинграде Дом моделей возник в 1945-м. Городской Дом моделей работал вполне в духе "сталинской моды" в целом. Модным считалось носить дорогие двубортные костюмы, пышные платья, натуральные шубы - нечто помпезное и достойно тяжеловесное. Усилия модельеров усугубляли работники советского швейного и обувного производства: даже в начале 50-х гг. мужской ботинок, изготовленный на ленинградской фабрике "Скороход", весил 1 кг 200 г. Тоталитарному режиму явно нравились пышные формы и монументальные фигуры.

Со смертью Сталина, по законам жанра, должно было умереть не только его "ДЕЛО", но и любезное той эпохе "ТЕЛО". Действительно, даже сам новый лидер - Н.С. Хрущев - разительно отличался внешне от "отца всех народов". Тот был суровым, аскетическим, волосато-усатым идолом в застегнутой на все пуговицы "сталинке", а этот - мягкий, толстый, лысый, круглый, да еще нередко одетый в рубаху с расшитым воротом. Это расслабляло и располагало. "Радушие" и "простосердечие" увидели в Хрущеве и юные питерские шестидесятники. Им даже представлялось, что он "и спит, приоткрыв по-ребячьи рот, щекой на калаче кулака".
Но у плюшевого "творца оттепели" было вполне четкое видение того,

какими будут идеальные тела "строителей коммунизма". Как настоящий ваятель, Хрущев начал с обрубания лишнего. Это нашло выражение в процессе десталинизации архитектуры.

Обрубание излишков

В декабре 1954 г. Хрущев задал изрядную трепку зодчим Москвы за "излишества в архитектуре", характерные для "сталинского ампира". В Ленинграде же пока все было тихо. Даже летом 1955 г. в городе продолжали возводить дома с башенками, сложными карнизами, пилястрами, колоннами.
Городское архитектурно-планировочное управление особенно старалось в Московском районе. Все здания здесь должны были "быть достойными проспекта имени Сталина в городе великого Ленина". Городская партноменклатура в то время испытывала значительные затруднения. Процесс ее адаптации к новым условиям шел мучительно. Речь идет о Фроле Романовиче Козлове.

Ловко использовавший в своих интересах драматические события "Ленинградского дела", этот человек в начале хрущевских реформ оказался первым лицом города на Неве. Однако "оттепель" не пошла ему на пользу. В 1954 г. в ходе реабилитации репрессированных в конце 40-х - начале 50-х гг. Козлову напомнили о его роли в раскручивании очередного витка сталинского террора. Лишь в ноябре 1955 г., поддержанный лично Хрущевым, Фрол Романович тоже начал входить во вкус процесса "обрубания излишков" и выкорчевывания следов "показухи".
В городе развернулась критика "украшателей" - архитекторов В. Каменского, О. Гурьева, Ю. Мачерета. Они, по мнению партийной печати Ленинграда, придерживались "порочных и архаичных эстетских взглядов" и продолжали "идти по пути ложного украшательства и недопустимых излишеств, пренебрегая интересами государства, интересами людей, для которых они строят". После таких слов можно было ждать и "оргвыводов" - ведь сталинское время еще не было забыто.

К счастью, "выводы" не последовали, а вот проект застройки проспекта имени Сталина был серьезно откорректирован, сообразуясь с переходом на типовое проектирование зданий.
Так началась "десталинизация" ленинградской архитектуры, ставшая первым признаком новой, хрущевской, эры в истории детища Петрова. Произошло это еще до ХХ съезда КПСС. А после него с карты города исчез проспект имени Сталина, переименованный в Московский. Растворились и вертикальные доминанты, свидетельствовавшие о незыблемости сталинизма на берегах Невы. Быстро демонтировали фигуры Сталина на Поклонной, у Балтийского вокзала и в конце проспекта Обуховской обороны.

А с памятником на Средней рогатке произошел курьез. Как известно, въезд в город со стороны Москвы был декорирован фигурами двух вождей - Ленина и Сталина. Шестидесятник Городницкий вспоминал, что после снятия скульптуры Сталина взорам всех приезжих, едущих из аэропорта в город, открывалась странная картина: бронзовый Ленин показывал на пустой постамент напротив. Наверное, поэтому вскоре ликвидировали и постамент, а затем и явно осиротившего Ленина.
Но это вовсе не означало, что руками Козлова Хрущев решил "деленинизировать" город на Неве. Конечно, элементы заигрывания с "питерским" менталитетом были. Как иначе можно расценить весьма странное действо - празднование в 1957 г. 250-летнего юбилея города.

Во время юбилейных торжеств, устроенных на стадионе имени Кирова, на стилизованном ботике под аплодисменты трибун по искусственным волнам "проплыл" Петр Первый. Вдоль всего Невского на каждом втором фонарном столбе были укреплены трехъярусные паруса, напоминавшие о мечте царя-реформатора - дать выход стране к Балтийскому морю. С Нарышкина бастиона вновь прозвучал выстрел полуденной пушки.
Но на этом возврат к питерским традициям закончился. Более того, и Хрущев, и его ленинградские соратники постарались сделать все возможное, чтобы посредством архитектуры жилых зданий полностью искоренить "петербургский дух" из "ленинградского тела". И началось это почти сразу после помпезного празднования несвоевременного 250-летия города на Неве.

В конце июня 1957 г. Козлов помог Хрущеву уничтожить оппозицию - "антипартийную группу Маленкова, Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова". Это событие не только способствовало дальнейшему стремительному возвышению Фрола Романовича, но и стало судьбоносным
для Ленинграда. По постановлению ЦК КПСС менее чем через месяц в городе стали спешным порядком возводить по типовым проектам жилые пятиэтажные дома, квартиры в которых были предназначены для заселения одной семьей.

Встреча с хрущобой

Спичечные коробки хрущевок с легкой руки Козлова буквально зажали исторический центр града Петрова. Совмещенный санузел с сидячей ванной и без раковины, почти соединенный с полом потолок высотой 2 м 20 см, тонкие межквартирные перегородки, позволявшие всему дому смеяться над анекдотом, рассказанным на пятом этаже, - это реалии хрущевской жилищной реформы. Конечно, с ними соприкоснулись все граждане СССР, но особенно странными эти архитектурные новшества выглядели в условиях "регулярного Петербурга". Его строгому духу совершенно не соответствовала система свободной планировки новых районов, единообразие панельных зданий, бедность внутреннего устройства квартир.

Через 2-3 года малометражки стали тесными и неудобными даже для бывших жителей коммуналок. Дизайнерам пришлось изыскивать способы
зрительного увеличения скромного жилищного пространства. С помощью подбора красок для стен они пытались решить и проблему тепла в тонкостенных хрущевках. Наиболее популярным был совет "красить стены в северных ком-

натах в ярко-желтый и розовый оттенки для создания ощущения солнечного света".
В игрушечных, чистеньких, всегда светленьких комнатках хрущевок никак не могла разместиться старая массивная мебель. И это был еще один, казалось бы, невинный, но весьма действенный способ формирования нового тела, в котором уже не находилось места старому духу. Позволю себе заметить, что основная масса шестидесятников в годы своего творческого созревания продолжала обитать в центре города.

На улице Пестеля жил Иосиф Бродский, в коммуналках Васильевского острова провел молодость Глеб Горбовский, на Греческом - Алексей Хвостенко. Казалось, что аура центра Ленинграда питает их творческие поиски. Не слишком нравилось поначалу в новой отдельной малометражке и литературному критику Л.Я. Гинзбург, переселенной из большой ленинградской коммуналки на канале Грибоедова. Бывшим жителям центра приходилось расставаться со старыми громоздкими вещами и некоторыми привычками.
Но надо сказать, что части шестидесятников на первых порах это даже пришлось по душе. Вынос на помойку антикварного шкафа при переезде из коммуналки в отдельную хрущобу у многих превращался в целый акт деструкции тоталитарной повседневности, борьбы со сталинским "мещанством".

Объектом критики стал абажур, считавшийся еще в 20-е гг. символом мещанства. Но первопричиной раздражения была не только идейная подкладка этого светильника, создающего, несомненно, атмосферу теплоты и домовитости. Существовал и более реальный мотив - высота помещений в новых домах. При потолке 2 м 20 см невозможно было повесить массивный абажур. Потому-то самой востребованной стала так называемая люстра-тарелка. Обычно к ней в комплекте приобретался жидконогий торшер.
Власть как будто специально стремилась выработать у ленинградцев определенные коды, даже скорее, типы поведения в типовых квартирах. Непременными атрибутами интерьера квартир ленинградцев в начале 60-х гг. становились плоские сервант и секретер, низкий журнальный столик и узкий жесткий складной диван-книжка. Детали интерьера были в какой-то мере ободряющими знаками эпохи хрущевских реформ. Светлая, легкая мебель должна была ассоциироваться со свободой, пришедшей в страну после мрачных лет сталинизма. Скептическое отношение к кровати как основной форме спального места порождало надежды на демократизацию интимной жизни.

Но во всех этих предметах, как и в самих хрущевках, был какой-то душок нестабильности и временности. И вскоре они приелись даже самым заядлым сторонникам хрущевских реформаторских начинаний. Агрессивная попытка изжить питерский дух в новом жилом пространстве обернулась для властей бедой.
Выселенные на окраины и втиснутые в стандартные индивидуальные квартиры питерцы изобрели новую бытовую практику. Центром жизни стала кухня. Здесь теперь не только готовили и питались всей семьей, но и принимали гостей. На пяти квадратных метрах между холодильником "Ленинград" и обеденным столом размером 60 на 70 см, сидя на тонконогих табуретках, шестидесятники

могли, не опасаясь доносов, поговорить о политике, послушать "вражеские голоса" по "транзистору", попеть под гитару Окуджаву и Высоцкого.
Так в хрущевках Ленинграда набирала силу и крепла диссидентская субкультура, созвучная демократическим традициям петербургской интеллигенции.

"...И узконосые ботинки, и длиннохвостые блондинки..."

Шестидесятники сумели вынести пользу и из стараний хрущевской номенклатуры сформировать из ленинградцев "строителей коммунизма" с помощью новых видов одежды и обуви. Конечно, реформы 50-60-х гг., выражаясь

современным научным языком, записали определенный код на теле жителей
города на Неве. С помощью тотальной химизации народного хозяйства - конька хрущевских преобразований - горожане и горожанки приоделись в капроновые чулки и безразмерные носки, в прозрачные кофточки и блестящие рубашки из нейлона, в химический каракуль и плащи "болонью".
Перемены в "обувной" моде (в частности, уничтожение галош) привели к появлению забавной практики снимания гостями обуви в квартирах. Мужчина в костюме, галстуке и носках - знаковая фигура хрущевского времени. Внедрение деревенской привычки хождения без обуви в городском доме до сих пор вызывает раздражение многопоколенных традиционно питерских семей и воспринимается ими как посягательство на питерские традиции со стороны мигрантов из села.
В 50-60-х гг. жители города на Неве приобщились к образцам зарубежной моды. После ликвидации "железного занавеса" в страну хлынул поток импорта. Но сначала ленинградцев приодели в изделия, привезенные из Китая. Многим петербуржцам, современникам первых хрущевских преобразований, памятны китайские плащи, шелковые платья и, главное, мужские рубашки из поплина с этикеткой "Дружба".
Западная же мода проникла в Ленинград с десятилетним опозданием. Ленинградские модницы после прошедших в городе в конце 50-х гг. фестивалей французского и итальянского кино стали копировать увиденные в фильмах туалеты уже уходящего стиля "New Look". Он пришелся по вкусу и властям. В нем чувствовался размах и солидность. В начале хрущевских реформ представители советской номенклатуры создали мужской советский "New Look". Пышные женственные юбки вполне уживались с солидными двубортными костюмами и габардиновыми пальто-мантелями. Все это великолепие обычно венчала широкополая шляпа. По словам Бродского, так на Западе изображали "советских: шляпа, пиджак, все квадратное и двубортное".
Яркий пример "хорошо одетого советского человека" являл сам Фрол Козлов. Жители города запомнили его идеально отутюженный темно-синий костюм, белую рубашку с черным галстуком, на котором выделялась золотая с бриллиантом заколка, завитые волосы и покрытые лаком ногти.
Однако самим шестидесятникам этот помпезный стиль был чужд. В мировой моде в конце 50-х - начале 60-х гг. явно начинала преобладать тенденция упрощения форм одежд. Стремительно укорачивались женские юбки, суживались мужские брюки и носы обуви. И именно этот западный стандарт стал эталоном внешнего облика ленинградцев в 60-е гг.
Ленинградские интеллектуалы тогда находились под сильным влиянием романов Э.-М. Ремарка и Э. Хемингуэя. Их герои, не похожие на ходульные образы литературы соцреализма, привлекали, помимо прочего, элегантной сдержанностью и изысканной небрежностью в одежде.
Этому хотелось подражать. Казалось, как писал Битов, что в разгар оттепели на Невский проспект из-под книжной обложки вышли "Три товарища" Ремарка. Чуть позже появились "двойники" персонажей "Фиесты" и "Прощай, оружие", а главное, самого Хемингуэя. Этого соблазна не избежал даже Бродский. И вообще, Найман и Рейн, Битов и Гордин, Уфлянд и Бобышев - не только литераторы-шестидесятники. Это и "очаровательные франты минувших лет".
Копируя внешнюю стилистику героев Ремарка и Хемингуэя, ленинградские шестидесятники воспринимали дух отрицания всякой позы, помпезности и напыщенности, с которыми ассоциировалось сталинское время и которые так чужды истинным "детям Петровым".
К началу 60-х гг. именно поэты-шестидесятники уже почти убедили властные структуры, что одетые в узкие брюки "нигилисты" вполне способны совершать подвиги во имя идеи. Интеллигенции стали вторить даже советские функционеры. Правда, делали это они часто в неуклюжей, политизированной манере. Невозможно без улыбки читать в докладе о мероприятиях по перестройке работы Ленинградского Дома моделей в 1961 г. призыв "одеть ленинградцев, идущих в первых рядах строителей коммунизма, в добротную и красивую одежду". Читатель вправе задуматься, что же предназначалось для вторых рядов тех же строителей?
И все же и центральным, и ленинградским властям приходилось отступать
под мощным натиском новой линии в моде. Раскованность, лаконичность и спортивная деловитость пришли на смену помпезной представительности в одежде. И противиться этому было уже нелепо. Менялась даже "партийно-номенклатурная" телесность. Передовые партийные работники, борцы за идеалы ХХ и ХХII съездов КПСС в скандальном романе В. Кочетова "Секретарь обкома" носят уже не слишком широкие брюки, однобортные пиджаки с узкими лацканами, узконосые ботинки.
И в реальной жизни Ленинграда происходили подобные метаморфозы. Вальяжного и одновременно кондового Фрола Романовича на главном партийном посту города заменил сдержанно одетый человек с по-чеховски смешной фамилией - Толстиков. Правда, это не мешало ему быть жестким и партийно устремленным.

Кипение болот

Шестидесятники выиграли бой за свободу выбора внешнего облика, что во многом определило специфику "тела" этого поколения, а соответственно, и его дух. Они, несомненно, любили свой город, но не истерически трагической любовью предыдущего поколения. В большинстве своем они были космополитами, жителями Земли. И к этому их во многом подвигала сама система.
Поклявшись "прийти умирать на Васильевский остров", они вынуждены были найти последний приют в венецианской, парижской, а чаще и в заокеанской земле. Но и вне родного города они сохраняли прежнюю стилистику жизни, сложившуюся благодаря "оттепели", но вопреки коммунистическим стандартам. Бродский, размышляя о поколении, сформировавшемся в Ленинграде 50-60-х гг., отметил: "Мы там в Питере все выросли убежденными индивидуалистами - и потому, может быть, большими американцами, чем многие настоящие американцы..."
Индивидуализм был равным образом присущ и тем шестидесятникам, кто остался в Ленинграде.
Они образовали своеобразный культурный слой, который позволил возродить характерную для города на Неве "альтернативность". Нереализованность амбиций, за которую часто и несправедливо сегодня судят поколение 60-х гг., на самом деле создала эффект "кипения болот", который во многом подготовил взрыв конца 80-х гг.

Предыдущие статьи цикла

Назад Назад Наверх Наверх

 

20. Как нас теперь называть?
Наш цикл о петербургских поколениях завершается сегодня рассказом о тех, кому в конце 80-х было от двадцати до сорока.
Подробнее 

19. Ленинградские пирамиды
Понять Ленинград 70-80-х годов — означает выяснить, как складывался нынешний Петербург.
Подробнее 

18. Отрицание позы
"Шестидесятники многое знали о себе.
Подробнее 

17. Первые и последние
Они жили и умерли в ЛЕНИНГРАДЕ и навсегда вошли в историю как ленинградцы.
Подробнее 

16. Из столицы в Ленинград
Питер был ненадежен.
Подробнее 

15. Веселые питерские деньки 1917 года
В апреле прибыл Ленин.
Подробнее 

14. Герои поражения
Глубоко заблуждаются те, кто думает, что в политике здравый смысл, логика и ясность представлений о происходящем дают перевес над противником.
Подробнее 

13. Борения над пропастью
Ведущий раздела Сергей Шелин .
Подробнее 

12. ДРАМА ЗАМЫКАЮЩИХ
Тот, кому приходилось маршировать в пехотной колонне, знает, что труднее всего приходится замыкающим.
Подробнее 

11. Рыцари и мученики стабильности
Предыдущие статьи цикла - в номерах за 22 января, 19 февраля, 19 марта, 16 апреля, 21 мая, 18 июня, 16 июля, 27 августа, 24 сентября, 26 ноября .
Подробнее 

10. Предтечи катастрофы
Удивительным образом в роковые моменты своего бытия, оказавшись на историческом распутьи, Россия неизменно выбирала катастрофическое направление.
Подробнее 

9. ПОДВИГ БЮРОКРАТОВ
Разгромив инсургентов на Сенатской площади 14 декабря 1825 года и психологически подавив их сторонников, имперский Петербург вытеснил следующее поколение вольнодумцев в сферу мучительной и бешеной внутренней рефлексии, которая рано или поздно должна была привести или к меланхолии, или к политическому радикализму.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru