Weekly
Delo
Saint-Petersburg
В номере Архив Подписка Форум Реклама О Газете Заглавная страница Поиск Отправить письмо
 Основные разделы
Комментарии
Вопрос недели
События
Город
Власти
Анализ
Гость редакции
Взгляд
Человек месяца
VIP-рождения
Телекоммуникации
Технологии
Туризм
Светская жизнь
 Циклы публикаций
XX век - век перемен
Петербургские страсти
Судьбы
Поколения Петербурга 1703-2003
Рядом с губернатором
Поколения Петербурга 1703-2003 1/4/2002

13. Борения над пропастью

Яков ГОРДИН

Предыдущие статьи цикла -в номерах за 22 января, 19 февраля, 19 марта, 16 апреля, 21 мая, 18 июня, 16 июля, 27 августа, 24 сентября, 26 ноября, 24 декабря 2001-го года; 18 февраля 2002-го года.

Ведущий раздела Сергей Шелин

Просвещенный ХХ век в Российской империи, сменивший "век девятнадцатый железный", начался с возрождения практики индивидуального террора. Казалось, в Петербург вернулись времена Желябова и Перовской.

Поэт террора

В 1901-м году образовалась партия социалистов-революционеров. В ее программе значилось: "установление демократической республики с широкой автомномией областей и общин, как городских, так и сельских", признание за народами права на самоопределение, прямое, тайное, равное всеобщее избирательное право, выборность и подсудность всех должностных лиц, свобода совести и отделение церкви от государства.
Эсеры ратовали за экспроприацию всех частнособственнических земель и передачу их в руки "демократически настроенных общин", что, естественно, привлекло к ним симпатии крестьянства...

Но, пылая, как и народовольцы, благородным и по сути своей справедливым негодованием, эсеры быстро пришли к выводу, что на грубое насилие власти нужно отвечать насилием, и создали Боевую организацию, ориентированную, конечно же, на традиции Великого Исполнительного Комитета "Народной Воли".
Судя по всему, идея террора овладевала уже умами молодых людей. В том же 1901-м году студент Петр Карпович застрелил министра народного просвещения Боголепова - он мстил за своих товарищей, участников студенческих волнений, отправленных по инициативе министра в солдаты. Карпович не знал, что Боголепова собирается убивать и Алексей Покотилов, молодой социалист. Оба они станут членами Боевой организации.

В апреле 1902-го года двадцатилетний студент Степан Балмашев застрелил министра внутренних дел Сипягина.
Эсеры не инициировали террор. Они уловили чаяния молодых радикалов, главным образом, из интеллигентной среды, особенно чуткой к унижению человеческого достоинства.

Полуироническая, на первый взгляд, формула: "эсер без бомбы - не эсер", бытовавшая в революционных и близких к ним кругах, для "послушников террора" была наполнена глубоким экзистенциальным смыслом. Иногда она вмещала в себя и весьма своеобразное представление о долге христианина.
Ариадна Тыркова, видная деятельница кадетской партии, писательница и автор замечательных мемуаров, оставила нам очерк личности такого "послушника" - Ивана Каляева, которого знала в начале века. "Я поила чаем не террориста - я даже не знала, что Каляев социалист-революционер - а молодого, приятного, но мало заметного, скорее некрасивого поэта... Каляев с наслаждением брал в руки сонеты Эредиа и ласково гладил тонкими пальцами темно-синий бархат переплета."

На двадцатипятилетнего Каляева огромное впечатление производили изображения Христа - фотографии работ литовца Бегаса: "Каляев подолгу всматривался в скорбный лик Спасителя и мягким, тихим голосом толковал замыслы Бегаса: "Смотрите, как идет линия усталых, опущенных плеч. Какая благодатная сила в руках, даже распятых. Как из них источается таинственная, святая кроткая мощность..." Мы с Каляевым о церкви, о православии не разговаривали. Но о Христе этот приятель, если не друг Бориса Савинкова, профессионального политического убийцы, часто говорил. Мне кажется, что сердце Каляева было способно принять божественную истину. В прежние времена такие, как он, романтики уходили в монастыри... Со мной о терроре он никогда не говорил. Террорист, посвященный в тайны подполья, обязан о них молчать. Но никто не запрещал ему говорить о тайнах искусства, о трагическом противоречии добра и зла во вселенной, в каждом из нас, о том, как совместить Евангельское Откровение с царством насилия и неправды, где обречен жить человек даже в странах, считающих себя христианскими".
Напряженные философско-религиозные размышления Каляева привели его к убеждению в жертвенной неизбежности террора. 2 февраля 1905-го года Иван Каляев взорвал бомбой великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора, ненавидимого оппозицией за жестокость, отказался от обещанного помилования и был повешен...

Можно с достаточным основанием предположить, что идя на казнь, он вспоминал бегасовские изображения распятого Спасителя - "таинственная, святая, кроткая мощность...". Принять смертную муку за униженных и оскорбленных.
Среди народовольцев было много замечательных личностей, но рефлексирующих интеллектуалов не было. В начале нового века российская власть столкнулась с принципиально иным противником.

Разумеется, свергнуть власть Боевая организация эсеров не могла. Куда опаснее были волнения на флоте, крестьянские бунты, озлобление рабочих. (О большевиках еще и слыхом не слыхали).
Но романтик с бомбой демонстрировал миру границы возможностей власти. В глазах всех слоев населения России власть переставала быть всесильно-неколебимой.

Уровень нервной жертвенности в Боевой организации был значительно выше, чем в "Народной Воле". Народовольцы не думали о поэзии террора.
Поэтом был не только Каляев. "Профессиональный политический убийца" Савинков оставил массу стихотворных текстов - кроме романов и мемуаров. Среди них были такие:

Не князь ли тьмы меня лобзанием смутил?

Не сам ли Аваддон, владыка звездных сил,
Крылами к моему склонился изголовью

И книгу мне раскрыл, написанную кровью:
"О, горе, горе... Вавилон еще не пал...

Час гнева Божьего ужели не настал?
Кто в броне огненной, в пурпурной багрянице,

Отважный, вступит в бой с Великою Блудницей?
Иссяк источник вод, горька звезда-Полынь,

Ты - ветвь иссохшая, прах выжженных пустынь"...
Я, всадник, острый меч в безумье обнажил,

И Ангел Аваддон опять меня смутил.
Губитель прилетел, склонился к изголовью

И на ухо шепнул: "Душа убита кровью..."

Аристократ террора

Борис Савинков, личность крупная, загадочная и страшная, ярко представлял ту агрессивную интеллектуальную стихию, которая, овладевая общественным сознанием, неявно, но неизбежно предопределяет гибель формации. Высокая и многообразная культура Серебряного Века была пронизана опасными токами, смертельный вариант которых демонстрировали террористы-интеллектуалы.
Выпускник Петербургского университета, отнюдь не отрекавшийся от своего происхождения, гордо ответивший во время одного из процессов на вопрос о социальном статусе: "Потомственный дворянин Петербургской губернии", Савинков, скорее всего, решал в терроре свои внутренние проблемы. Во всяком случае, в большей степени, чем проблемы общесоциальные.

Попробовав социал-демократии, он быстро пришел к выводу, что путь его самореализации - в терроре. Бежав за границу и встретившись там с одним из лидеров эсеров Михаилом Гоцем, он предложил свои услуги Боевой организации, заявив, что хочет заниматься исключительно террором.
Сын крупного юриста, служившего в Варшаве, он с детства знал и любил Каляева, чей отец, полицейский чиновник, служил там же. Но отличался от своего друга разительно.

Савинков, несмотря на то, что в литературном своем творчестве явно ориентирован был на Достоевского, воспринимался как цельная личность, равная себе в разные периоды жизни. И, пожалуй, наиболее точную его характеристику оставил философ Федор Степун, работавший вместе с Савинковым, комиссаром Временного правительства, на Юго-Западном фронте мировой войны в 1917-м году. Савинков 1917-го года по своей манере поведения и внутренним импульсам вряд ли сильно отличался от Савинкова начала века. "С первой минуты, - пишет Степун, - он поразил меня своей абсолютной отличностью от всех окружающих его людей, в том числе и от меня самого... Изящный человек среднего роста... В суховатом, неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично-русского склада, сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Говорил Савинков, в отличие от большинства русских ораторов, почти без жеста, надменно откинув лысеющую голову и крепко стискивая кафедру своими холеными барскими руками... Военная подтянутость внешнего облика, отчетливость жеста и походки, немногословная дельность распоряжений, пристрастие к шелковому белью и английскому мылу... Смертельная опасность не только повышала в нем чувство жизни, но и наполняла его душу особой жуткой радостью: "Смотришь в бездну, и кружится голова, и хочется броситься в бездну, хотя броситься - наверняка погибнуть"".
От людей типа Каляева террор требовал вдохновения и жертвенного восторга. От Савинкова - холодного расчета. В Боевой организации над ним стоял Евгений Азеф, человек с "широким, равнодушным, точно налитым камнем лицом" (по описанию самого Савинкова), один из наиболее изощренных и циничных провокаторов в истории. Но основная часть черной практической работы лежала на Савинкове. Так было во время великой охоты на нового министра внутренних дел Плеве.

Маневры на фоне террора

Люди в петербургских верхах, ощущавшие свою ответственность за судьбу России и понимавшие небывалость складывавшейся ситуации, искал выходов в самых разных направлениях. Для Плеве это были и "маленькая победоносная война" с Японией, и жесткое подавление всякой оппозиции, и конституционные уступки обществу. В арсенал этой головоломной политической игры входило и привлечение на свою сторону заметных деятелей оппозиции.
В канун весны 1903-го года известный уже историк Павел Николаевич Милюков мирно сидел в камере "Крестов" и шлифовал третий том фундаментальной работы "Очерки русской культуры". Он был приговорен к шестимесячному заключению за участие в вечере памяти идеолога народничества Петра Лаврова, но получил отсрочку для поездки в Англию, а по возвращении отправился в тюрьму. Заключение было вполне сносным - Павла Николаевича постоянно навещали жена и друзья, ему приносили необходимые для работы книги из Публичной библиотеки, в его камере каждые несколько дней обновлялся букет нарциссов, его любимых цветов.
Неожиданно Милюкова - поздним вечером - посадили в тюремную карету и отвезли в министерство внутренних дел на Фонтанке. Там, в глубине тщательно охраняемого здания, его ждал Вячеслав Константинович Плеве.
Как выяснилось, за Милюкова ходатайствовал Ключевский, близкий к августейшей семье. Но главное было не в этом. Милюков вспоминал: "Он спросил меня в упор: что я сказал бы, если бы он предложил занять пост министра народного просвещения... Я ответил, что поблагодарил бы министра за лестное для меня предложение, но, по всей вероятности, от него бы отказался. Плеве сделал удивленный вид и спросил: почему же? Я почувствовал, что лукавить здесь нельзя - и ответил серьезно и откровенно. "Потому что на этом месте ничего нельзя сделать. Вот если бы ваше превосходительство предложили мне занять ваше место, тогда я бы еще подумал"".
Милюков, который вскоре станет лидером влиятельной партии конституционных демократов - кадетов - и одной из ключевых фигур в российской политике, и в самом деле был искренен. Он дал понять Плеве, а через него императору, что представляющие просвещенные слои общества деятели претендуют на реальную власть...
Плеве тоже был искренен. Он ответил: "Я сделал вывод из нашей беседы, что вы с нами не примиритесь. По крайней мере не вступайте с нами в открытую борьбу. Иначе - мы вас сметем!"
"Он мне представился, - пишет Милюков, - каким-то Дон-Кихотом отжившей идеи, крепко прикованным к своей тачке - гораздо более умным, чем та сизифова работа спасения самодержавия, которой он обязан был заниматься".
Павел Николаевич был человеком чрезвычайно самоуверенным. Его огромные исторические знания порождали у него иллюзию могучего опыта. Жизнь показала, что он заблуждался не менее, чем Плеве...
А в то время, когда эти два человека беседовали в "роскошно обставленном мягкой мебелью" кабинете в глубине темного здания на Фонтанке, Боевая организация уже вынесла Плеве приговор. И поскольку во главе ее стоял Евгений Филиппович Азеф, агент Плеве, то министр не мог об этом не знать...
Вот что писал об этом Савинков: "План покушения состоял в следующем. Около 12 часов дня по четвергам Плеве выезжал из своего дома и ехал по набережной Фонтанки к Неве и по набережной Невы к Зимнему дворцу. Возвращался он той же дорогой или по Пантелеймоновской мимо вторых ворот департамента полиции, к главному подъезду, что на Фонтанке. Предполагалось ждать его на пути. Покатилов с двумя бомбами должен был сделать первое нападение. Он должен был встретить Плеве на набережной Фонтанки около дома Штиглица. Боришанский, тоже с двумя бомбами, занимал место ближе к Неве, у Рыбного переулка. Сазонов с бомбой под фартуком пролетки остановился у подъезда департамента полиции лицом к Неве. Также лицом к Неве, с другой стороны подъезда, ближе к Пантелеймоновской, стоял Мацеевский. Он должен был снять шапку при приближении кареты Плеве и этим подать знак Сазонову. Наконец на Цепном мосту, имея в поле зрения всю Пантелеймоновскую, находился Каляев..."
Восприятие Петербурга террористами-народовольцами и боевиками-эсерами как символического пространства охоты на своих врагов, - особая тема в петербургской историографии и мифологии...
Собеседник Милюкова, "Дон-Кихот спасения самодержавия", был обречен. После нескольких неудачных попыток он был взорван Сазоновым.
Это произошло в 1904 году. Крестьяне жгли дворянские усадьбы. К Петербургу приближалось 9 января - Кровавое воскресение, и все то, что называется Первой русской революцией.

Дон-Кихот конституционной монархии

Подавление мятежей и манифест 17 октября, вводящий представительное правление в империи, не развязали страшные узлы, завязывавшиеся столетиями. Настоявший на издании манифеста Витте был отправлен в отставку вместе со всем правительством - уже второй раз за свою карьеру. Новый председатель совета министров Горемыкин предложил смертельно опасный пост министра внутренних дел саратовскому губернатору Петру Аркадьевичу Столыпину. 26 апреля 1906-го года Столыпин занял этот пост.
7 июня была распущена 1-я Государственная Дума, и ставший через месяц главой правительства Столыпин получил огромные полномочия.
Отпрыск старого дворянского рода, восходящего к началу ХVI века, рослый, красивый, с безукоризненными манерами, Столыпин достойно представлял тот достаточно редкий в тогдашней России тип политического деятеля, который, будучи искренне и бескорыстно преданным фундаментальным ценностям империи, понимал необходимость ее реформирoвания.
Эта двойственность подхода к ситуации была и силой Столыпина, но и делала его уязвимым для критики справа и слева.
В стране был кровавый хаос. Видный деятель кадетской партии Маклаков писал в воспоминаниях: "В июне произошли военные восстания в Свеаборге, Кронштадте, на крейсере "Память Азова"... Индивидуальные же террористические акты были просто бесчисленны... По официальным сведениям в 1906-м году было убито 1588 человек".
12 aвгуста 1906-го года Николай II писал Столыпину: "Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. Не только занятие честным трудом, но даже сама жизнь людей находится в опасности. Манифестом 9 июля было объявлено, что никакого своеволия или беззакония допущено не будет, а ослушники закона будут приведены к подчинению царской воле. Теперь настала пора осуществить на деле сказанное в манифесте. ...По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех".
Казни террористов и мятежников и так шли по всей империи. "Исключительный закон" увеличил их число. Отнюдь не являясь человеком кровожадным, Столыпин, выполняя царскую волю, железной рукой подавлял крамолу.
В тот день, когда в Зимнем дворце было написано августейшее письмо, группа боевиков-максималистов, отколовшаяся от Боевой организации и стоявшая на еще более радикальных позициях, взорвала дачу Столыпина на Аптекарском острове. Погибло 27 человек, 32 человека были ранены, в том числе дочь и маленький сын премьер-министра. Сам Столыпин остался невредим.
Сила взрыва была такова, что тела погибших оказались разорваны на куски, а обломками стен, мебели, оконного стекла засыпало всю набережную перед дачей...
Столыпин неуклонно вел свою линию - спокойствие в стране необходимо для проведения реформ. Главным его замыслом была реформа аграрная.
Он решился сказать вещи, актуальные для России и поныне: "Правительство приняло на себя большую ответственность... оно ставило ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных... Неужели не ясно, что кабала общины и гнет семейной собственности являются для 90 миллионов населения горькой неволею? Неужели забыто, что этот путь уже испробован, что колоссальный опыт опеки над громадной частью нашего населения потерпел уже громадную неудачу?"
Как некогда Сперанский, Столыпин пытался реформировать сразу многие стороны государственного устройства. Но Сперанскому не приходилось при этом военно-полевыми судами, расстрелами и виселицами обеспечивать хотя бы относительное спокойствие в стране.
Искреннее стремление сохранить монархию путем привлечения общества к управлению государством и одновременно широкая и бескомпромиссная карательная деятельность - создавали некий мучительный парадокс.
Мощная попытка премьер-министра освободить крестьянскую инициативу, создать слой "крепких и сильных" собственников, которые стали бы стабилизирующим стержнем общества, вызывал ярость носителей феодального сознания, окружавших императора. И он постепенно поддавался их влиянию. Столыпин подавил революцию - к чему реформы?
Попытка найти компромисс с кадетами и привлечь их в правительство была отвергнута Милюковым.
"Исключительный закон", уродливо преломлявшийся в действиях непосредственных исполнителей - губернаторов, полицейских чинов разного ранга, вершителей военно-полевого правосудия, - провоцировал озлобление оппозиции. Не говоря уже о том, что аграрная реформа Столыпина категорически противоречила общинной доктрине эсеров. Сыграло роль и стремление премьера опереться на силы националистические.
К концу 1900-х годов выяснилось, что Столыпин и его курс, как некогда Сперанский и его реформы, целиком зависели от поддержки царя. Как в начале ХIХ века, так и через сто лет это оказалось ненадежной опорой.
В 1917-м году, давая показания комиссии Временного правительства, лидер октябристов Гучков сказал: "Столыпин умер политически задолго до своей физической смерти... Влияния на ход государственных дел его лишили, а затем устранили физически". Выстрел метавшегося между революционерами и охранкой Богрова был отголоском убийственной не только для планов Столыпина, но и для судьбы России интриги, развернувшейся в Зимнем дворце.
Один из близких сотрудников смертельно раненного 1 сентября 1911-го года реформатора и усмирителя свидетельствовал: "Через несколько месяцев после смерти Столыпина главный военный прокурор вызвал к себе зятя Столыпина Б. И. Бока и сказал ему, что главным виновником смерти Столыпина является Курлов, по инициативе которого было совершено покушение. Вместе с тем тот же главный прокурор сказал Боку, что по распоряжению государя дело о Курлове было прекращено". Генерал Курлов был начальником охраны императора. Насколько достоверны эти сведения, сказать трудно.
Ясно другое - спасать Россию во все времена было тяжело и опасно.

Назад Назад Наверх Наверх

 

20. Как нас теперь называть?
Наш цикл о петербургских поколениях завершается сегодня рассказом о тех, кому в конце 80-х было от двадцати до сорока.
Подробнее 

19. Ленинградские пирамиды
Понять Ленинград 70-80-х годов — означает выяснить, как складывался нынешний Петербург.
Подробнее 

18. Отрицание позы
"Шестидесятники многое знали о себе.
Подробнее 

17. Первые и последние
Они жили и умерли в ЛЕНИНГРАДЕ и навсегда вошли в историю как ленинградцы.
Подробнее 

16. Из столицы в Ленинград
Питер был ненадежен.
Подробнее 

15. Веселые питерские деньки 1917 года
В апреле прибыл Ленин.
Подробнее 

14. Герои поражения
Глубоко заблуждаются те, кто думает, что в политике здравый смысл, логика и ясность представлений о происходящем дают перевес над противником.
Подробнее 

13. Борения над пропастью
Ведущий раздела Сергей Шелин .
Подробнее 

12. ДРАМА ЗАМЫКАЮЩИХ
Тот, кому приходилось маршировать в пехотной колонне, знает, что труднее всего приходится замыкающим.
Подробнее 

11. Рыцари и мученики стабильности
Предыдущие статьи цикла - в номерах за 22 января, 19 февраля, 19 марта, 16 апреля, 21 мая, 18 июня, 16 июля, 27 августа, 24 сентября, 26 ноября .
Подробнее 

10. Предтечи катастрофы
Удивительным образом в роковые моменты своего бытия, оказавшись на историческом распутьи, Россия неизменно выбирала катастрофическое направление.
Подробнее 

9. ПОДВИГ БЮРОКРАТОВ
Разгромив инсургентов на Сенатской площади 14 декабря 1825 года и психологически подавив их сторонников, имперский Петербург вытеснил следующее поколение вольнодумцев в сферу мучительной и бешеной внутренней рефлексии, которая рано или поздно должна была привести или к меланхолии, или к политическому радикализму.
Подробнее 

 Рекомендуем
исследования рынка
Оборудование LTE в Москве
продажа, установка и монтаж пластиковых окон
Школьные экскурсии в музеи, на производство
Провайдеры Петербурга


   © Аналитический еженедельник "Дело" info@idelo.ru